pavel_sviridov (pavel_sviridov) wrote,
pavel_sviridov
pavel_sviridov

Швед Дмитрий Литвинов из Greenpeace: В ваших тюрьмах нас полюбили

В пятницу, 13 декабря, стало известно, что иностранцам с судна Arctic Sunrise вряд ли удастся съездить домой даже на Рождество.Они застряли в России, потому что въехали к нам не только против воли, но и без виз и въездных штампов в паспортах, и решать проблему никто не спешит.За три месяца гринписовцы подустали от приключений. Но швед Дмитрий Литвинов - антрополог по профессии. Попав на родину предков благодаря аресту, он собрал такую коллекцию наблюдений, что Кук мог бы позавидовать, если бы его во время таких наблюдений аборигены не съели. Вот его рассказ от первого лица.

Всё началось ещё до дня акции. Мы вышли из норвежских вод. Где-то миль за семьдесят на нас выходит пограничное судно. Спрашивают, куда и зачем мы идём. Мы отвечаем, что у нас запланирована ненасильственная прямая акция. Нам зачитывают текст о том, что мы не должны нарушать такие-то пункты международного законодательства. Мы благодарим за информацию: мы нарушать не собираемся. Но диалога не получается, потому что нам всё время зачитывают один и тот же текст. Мы продолжаем идти, нам продолжают зачитывать этот текст. Начинается акция. Пограничные катера начинают отпихивать шлюпки, пограничники стреляют из ракетниц, потом из пистолетов, потом в ход идут ножи, которые они втыкают в резиновые лодки. Лодка при этом не тонет, но теряет маневренность.

В какой-то момент пограничники задерживают двоих наших. Их взяли на платформе, на швартовых канатах с плакатами. Несколько дней назад я впервые увидел кадры - как их оттуда снимали. Это, конечно, было очень опасно.

И вот все, кроме этих двоих, возвращаются на лодках на наше судно. Оно находится за пределами трёхмильной зоны. Мы начинаем ходить вокруг "Приразломной", пограничники - за нами, требуют, чтобы мы взяли их на борт. Мы говорим, что мы их не приглашаем, а без нашего приглашения подниматься к нам на борт они не имеют права, потому что мы в международных водах.

Тогда пограничники нам говорят: если мы не возьмём их на борт, они откроют предупредительный огонь. Мы отвечаем: мы - мирное судно под голландским флагом. Вы будете нас обстреливать? Это акт войны против Нидерландов. Несколько очередей они всё-таки дают. Потом рекомендуют всем людям отойти к носовой части, потому что сейчас они дадут залп по корме. Мы им говорим: у нас на корме бочки с топливом для резиновых лодок, осторожно, не попадите в них. В конце концов они решают не стрелять, но продолжают ходить за нами по кругу.

Мы всё время повторяем: верните нам наших заложников. Это те двое, которых они задержали. Мы беспокоились об одной из них. У неё удалена щитовидная железа, поэтому она должна три раза в день принимать лекарство. Нам разрешают передать для неё лекарство. И ещё кое-какую еду, потому что она веганка. Ещё мы какую-то книжку ухитрились туда сунуть.

Они требуют, чтобы мы пустили на судно их инспекторов. Мы отвечаем, что у нас уже была инспекция две недели назад. Так мы ходим часов десять.

И вот утро, светло. Сижу я в столовой. Слышу - какой-то гул, топот. Выбегаю на палубу - и вот тут чувство реальности меня покидает…

Над судном висит вертолёт. Вжик - и по верёвке на палубу спускается человек в чёрной маске, в камуфляже, с громадным автоматом. Вжик-вжик-вжик - за ним спускаются другие точно такие же. Кричат по-русски: "Ложись!" Никто, кроме меня, их не понимает.

Я бегу на мостик, чтобы понять, что происходит там. У меня на глазах человека валят на палубу лицом вниз, а один с автоматом стоит у него на спине коленом. Вижу, как солдат бросает Френка, только сапоги взлетают вверх. Слышу топот за спиной, кто-то хватает меня за плечо и опрокидывает. Я падаю на Френка. Кто-то наступает на меня сапогом…

Очухавшись, я нащупал рядом очки. Слава богу, не разбились. Передо мной дверь мостика, и я вижу, что там их уже набито полным-полно. Спрашиваю: кто у вас главный, дайте с ним поговорить. Мне отвечают: "Пасть закрой!"

Самое страшное было, что мы не понимали, кто это. Пограничники - понятно, но они как-то сами по себе на своём судне. А эти - без единого опознавательного знака! Мы всё время спрашиваем: кто вы?! Нам: молчи, пасть закрой, отойди от окна. Просто черепашки-ниндзя.

В какой-то момент на катер заходят пограничники. И они в очень плохом настроении. Мы спрашиваем их капитана, что это за люди. Он отвечает, что это не наше дело, а наше судно арестовано, сейчас нас поведут в Мурманск.

В это время нам вернули наших заложников. Часов пять мы сидели в столовой, в туалет нас выводили по просьбе.

Потом нас начинают по одному переводить в прачечную. И там такой же в маске, но без бронежилета, начинает всех обыскивать. Не раздевает, но ощупывает очень конкретно. Волосы, снимай ботинки, рот открой. Хуже всего было женщинам. Анна Паула заплакала и заявила, что отказывается разрешить мужчине её ощупывать. Говорит - хоть стреляйте. Приводят Катеньку, нашего врача, говорят: обыскивай. Она отказывается, говорит, что она врач, а не полицейский. В конце концов девочек всё-таки не ощупывали.

Так по одному, через обыск, нас перемещают в кают-компанию. И говорят, что они обыскивают наши камеры. Изъяли у нас все камеры, все компьютеры, телефоны.

А ещё из всех камер изъяли алкоголь. На следующий день от них несло таким перегаром! Страшные, в масках, и так от качки их подташнивало, а тут ещё с похмелья да с автоматами… Нам было очень страшно.

Перед выходом в Мурманске нам разрешили зайти в свои каюты и собрать вещи. Там всё было разгромлено. У меня ничего не изъяли, кроме компьютера, телефона и камеры. Даже деньги у меня были, но их не взяли. Да, документы все изъяли. У меня два паспорта - американский и шведский. Американский они прикололи к делу. А своего шведского паспорта я не видел. Кстати, вы не знаете случайно, нам вещи когда-нибудь вернут?

Нас предупредили: одевайтесь теплее. Сини спросила, на сколько дней брать лекарство. Ей сказали: на один день, допросы будут часа четыре. Ну, максимум, на самый крайний случай, - на три дня.

И тут что-то толкнуло меня, и я совершил очень мудрый поступок: положил в сумку чистое бельё, носки, кошелёк, свитеры, зубную щётку, толстую книжку. Подушку взял. Какое-то странное у меня было ощущение. Сам думал: глупость делаю, зачем мне это на 4 часа. Но как я потом был рад, что послушалcя своего инстинкта.

И вот привозят нас в Мурманск. Ночь, куча автоматчиков, нас сажают в автобусы. А мы шутим, потому что появляется хоть какая-то определённость: нас везут на допросы, а скоро всё кончится. Но начинается самый весёлый этап…
Нас всех привезли в следственный комитет. На входе стояли люди в костюмах и совали нам карточки: я адвокат, если что - требуйте меня.

Заводят нас всех в одну большую комнату, сажают на стулья. Час сидим, два сидим. Начинают выводить по одному. Меня тоже выводят. Я говорю, что требую адвоката, вот его карточка. Приходит адвокат.

Сидит человек - камуфляжные штаны и цивильная рубашка. Имени не помню, полковник. Говорит: вы задержаны. Я спрашиваю, какое обвинение. И тут он говорит: пиратство. Вы чего?!

В этот момент у меня в животе появился ком. Я о нём даже забыл. Только заметил, когда он исчез: это было во вторник, когда нас выпустили.

После допросов начинают нас оттуда выводить, надевают наручники. Слышу, девочки спрашивают: зачем наручники? Это был первый и последний раз в Мурманске, когда их вели без наручников.

Дальше — автозэки (Дмитрий произносит это слово именно так. — Прим.ред.). Это самое страшное воспоминание. Сажают тебя в "стакан" - металлический шкафчик, ты в наручниках, с вещами. Сколько ехать - не знаешь. Едешь - ничего не видно. А дорога - сами понимаете. Это настоящая пытка.

И вот начинаются слушания по мере пресечения. Первые - Денис, Роман и Андрей. Два месяца содержания под стражей. В этот момент я понял, что просто так это всё не кончится: если можно так, значит, 10 лет тоже можно.

Для меня в этом было что-то, если можно так выразиться, "генетическое". Я стал заключённым уже в четвёртом поколении. Прадед сидел в царские времена, дед - в сталинские, отец - при Брежневе. Так что я уже входил в СИЗО с запасом впитанных знаний. Я читал Шаламова, Солженицына, слышал лагерные песни.

Честно скажу, у меня было странное чувство. С первых шагов. Мы выходим из автозэка, нас встречает галёрный в таком небесно-голубом камуфле и говорит: "Добро пожаловать в ваш новый дом, вы тут у нас долго пробудете". Заводят нас во двор, там колючка, собаки лают, я вижу все эти решётки на окнах - и мне кажется, что я всё это узнаю. Первое чувство - чуть ли не восторженность: наконец-то я об этом не только услышу, прочитаю или подпою Высоцкому, наконец-то я это на самом себе узнаю! Так что первое ощущение у меня было позитивное. Но оно очень быстро прошло.

А ещё я по образованию - культурный антрополог. И с этой точки зрения всё это было чрезвычайно интересно. Полевая работа антрополога - это… По-английски - participant observation. Как вы говорите? Вот-вот: включённое наблюдение. Живут антропологи с людоедами какими-нибудь - и информацию собирают.

Димон-швед или Димон-пират - так меня там звали.

В первые дни мне уже стали понятны структурные основы разделения этого общества. Такое чёткое разделение на "они" и "мы". Мы - "арестанты", они - "менты". И ты должен выбрать какую-то одну сторону. Это было совершенно конкретно рассказано.

По всей тюрьме каждую ночь шла межкамерная связь. Нелегальная. "Катались дороги". Из камеры в камеру закидывались "кони" - верёвки. По ним передавались "малявы". Их на ниточке удочками забрасывали в окно через "решку". Есть "малявы", которые идут из одной камеры в другую, а есть "курсовые", которые идут от смотрящих по всей стене.

Чувствуете, как я всё усвоил? Часть антропологии - это изучение языка. Язык описывает реальность, и тюремный язык - тюремную реальность. И довольно часто определения в нём очень точные. Например, в этой тюремной реальности человеку бывает нужно уйти в себя. Ты ложишься на шконку, ты можешь спать или просто думать, но ты уходишь в себя. Это называется "уйти в тряпки". Лёг - и понятно: человек "в тряпке". Зек спит - срок идёт.

Так вот. Пришла "курсовая". Написано неопределённым языком. Как бы с жаргоном, но очень вычурно: "Вечер добрый всем арестантам! Доводим до вашего сведения, что…" И были описаны правила. К сожалению, я не помню дословно. Ужасно жалко, но у меня отобрали всё. Когда меня в карцер сажали, у меня был очень сильный обыск. Карцер? Да, потом тоже расскажу.

В "курсовой" объяснялось: что, мол, добро пожаловать на "дорогу", и вы или помогайте их катать, а если не хотите - то не мешайте. А если будете мешать, то вы - с "ментами". И тогда с людьми вам в камерах не сидеть. Для вас есть другие камеры, куда вас переведут. Что такое "общак" - тоже объяснялось.

Такой циркуляр посылали всем. Причём ты расписываешься в получении. Мало того, ещё есть то, что называется "контроль": когда расписываешься, ты должен голосом подтвердить, что это дошло. Ты кричишь: "Четыре-два-два". Тебе отвечают: "Говори". Ты говоришь: "Дом". Тебе: "Будь здоров". Мне было очень интересно.

Но циркуляр циркуляром, а мне мои сокамерники и так всё это объяснили. Один уже был осуждённый, у него был грабёж. У второго было нанесение тяжких телесных повреждений. Симпатичные ребята. Большинство в тюрьме сидели за наркотики: 80 процентов. И были ещё две большие бандитские группы. Совершенно нормальные, адекватные люди.

Не хочу ничего плохого сказать про вашу страну. Но мне кажется, что в тюрьме общество гораздо более толерантное и в какой-то степени более открытое, человечное, чем то, что я успел увидеть на свободе. Конечно, я плохо знаю вашу страну.

Приняли нас сразу. И про общак всё сразу стало понятно. То есть в голову не приходило, что вот - они курят мои сигареты. Есть общак в камере - и общак в тюрьме. В камере всё, что на полочке, - это для всех. Если хочешь что-то для себя - это у тебя в сумке. У тебя из сумки никто не заберёт. А если заберёт - то он понятно кто.

В сумке я держал одну вещь, которой не делился: шведский жевательный табак. Потому что его было мало, люди его не знают. Хотели попробовать - я давал, но это моё. Остальные все дачки клал на полку.

Мой сокамерник Саня - вообще ни кола ни двора. Никогда в жизни не имел паспорта и прописки, никто к нему не ходил. И ему было нечем делиться, а мне было чем. И никогда не было напрягов. Это нормально.

Как-то пришёл запрос: в одной камере не было покурить, мы послали им полпачки. И нам послали такой замечательный ответ, такой витиеватый! Мне так хотелось его сохранить, но изъяли. "Воровского фарта вам, пацаны", - так начиналось.

В общем, мы все сразу почувствовали отношение к нам, как к таким глуповатым младшим братьям, которым надо всё объяснить.

Одно воспоминание мне особенно дорого. Нас уже увозили в Питер, к "столыпину" и на этап. Выводят, мы пересекаем двор. Ночь, "дорога" идёт по полной, люди перекрикиваются, все окна открыты. Тюрьма живёт ночью, днём она спит. И я кричу сокамернику: "Саня, скорой тебе воли, прощай!" И тут вся тюрьма начинает бить по решёткам и кричать: "Гринпис", гудбай, ай лав ю, "Гринпис"!" Просто вся тюрьма гудит. У меня до сих пор мурашки по коже, когда вспоминаю.

Я не знаю. Я вижу опросы общественного мнения, 80 процентов людей в России считают, что нас вообще надо мочить в сортире… Не знаю. В тюрьме к нам было совершенно тёплое, доброе отношение, с пониманием. Хотя их жизнь мы делали труднее. Знаете, когда нас - тридцать, к нам приходят с передачами, - другим уже не пройти. К нам приходят адвокаты, а помещения там очень ограниченные. Мне уже говорили: Димон, ты скажи своим, чтобы в определённое время приходили, чтобы не всё время забивали. Людям было трудно из-за нас. Но я не считаю себя виноватым. Я в эти тюрьмы не просился. У нас ощущение было, что мы - свои, что нас полюбили.

В какой-то день, это ещё в Мурманске, выводят меня из камеры. Заводят в комнату - в камеру, переделанную под офис, там вместо шконок письменный стол. Сидят люди в костюмах. "Дмитрий, присаживайтесь, пожалуйста. Как вас по отчеству? Без отчества? Хорошо". Мы, говорят, из компетентных органов. Я не понимаю: компетентных - в чём? В какой области? Они не отвечают. Начинают сразу: вот вы показаний не даёте, а вы их дайте нам. Я удивляюсь: как же говорю, без адвоката? Они: да зачем нам адвокаты, господи боже мой, они же вас только на бабки разводят, не будь у вас адвокатов, вы бы давно уже вышли!.. Один так доверительно ко мне наклоняется: могу, говорит, вам сказать, если вы будете с нами сотрудничать, то ваше пребывание в тюрьме будет намного легче. Да мне, отвечаю, и сейчас неплохо, у меня срок через два месяца заканчивается. "Не хочешь, да? Ну, ладно, давайте его в камеру". Может быть, вы знаете, кто это был? Ну, будем считать, что они мне приснились

Я рассказал об этом адвокату, мы на всякий случай написали заявления, что я не хочу встречаться ни с кем, кроме моего адвоката, консула и сотрудников следствия.

На следующий день у нас в камере происходит тотальный обыск. Изымают все "удочки", у меня находят черновики писем к жене и в "Гринпис". Их изымают. Я спрашиваю, почему. Мне отвечают, что эти письма - для налаживания нелегальной связи с подельниками. Я пишу жалобы прокурору и главе УФСИН Мурманской области, передаю их через своего консула.

На следующий день меня вызывают в воспитательный отдел. И офицер говорит, что меня собираются отправить в карцер, сейчас будет комиссия. За что?! Я знаю, что в карцер отправляют, когда наберёшь сумму нарушений. У меня нарушений не было вообще. Ну, говорю, ладно, давайте вашу комиссию. Приводят меня на комиссию, там решение уже принято. Собирайте, говорят, ваш топчан и вещи, потому что неизвестно, в какую камеру вы вернётесь после карцера. Топчан - это постель, одеяло, подушка. Моя, кстати, подушка! Как я был рад, что взял её с судна.

Заводят меня в карцер. Плохое место, мне там очень не понравилось. Представьте себе туалет. Стоит толчок, рукомойник. Маленький столик и табуретка вот такого размера (показывает руками - сантиметров двадцать) и очень высокая, сидеть на ней нельзя. Я в майке, верхняя одежда и все вещи в шкафчике снаружи. Шконки нет, она заперта к стене. В 10 часов вечера тебя выводят с наручниками, с собакой, ведут к месту хранения топчана. Потом заводят тебя в камеру, отпирают шконку. Ночь ты на ней спишь, в 6 часов утра сворачиваешь топчан, и - обратная процедура. Совсем мне там не понравилось.

Проходит день, ночь, день. Уже 10 часов, меня выводят, думаю - за топчаном. Тут мне говорят: "На выход, одевайся по сезону". Одеваюсь. "Знаешь, куда тебя ведём? К главному начальнику!" Это к Попову, начальнику СИЗО.

Подержали меня полчасика у стенки, посмотрел на неё. Потом заводят в кабинет. Захожу. Он за столом сидит. И руку подаёт. А руки там арестантам никто не подаёт. Я жму руку. "Садись, садись! Куришь?" Я отвечаю, что я в карцере, мне нельзя. "Я разрешаю!" Закуриваю с ним.

И тут он начинает примерно на час нести какую-то пургу. Тут важно даже не то, что он говорил, не слова, не смысл, а дух. Блатной. Вот несло этим. Начал так: "Ну что, Саныч, ты "Фаустгёте" читал?" И дальше что-то такое: "Я казак, из красноярских казаков. "Конь рыжий" читал?" Вызывает какую-то шестёрку: "Слышь, чтобы Санычу завтра "Конь рыжий" выдали, поял?" И так на час. Самый лучший перл: "Как несправедлива история гестапо!"

Страшно, потому что непонятно: что это?! Но у него в руках моя судьба. Заканчивает монолог. "Ну, ладно, иди в камеру". Что это было - я не понял. Меня ведут, топчан, собаки, наручники - всё. Залезаю "в тряпки".

Только залез "в тряпки" - опять открывается дверь: "Литвинов, на выход, по сезону!" Ведут обратно к Попову.

Заводят. Сажают. Опять идёт монолог минут на двадцать. Я ему не возражаю, мне страшно. И вообще, в карцер мне не хочется, лучше я у него посижу, его сигареты покурю.

Под конец он: "Ну что, Димон, может, мне тебя амнистировать?" - "Ну, амнистируйте", - говорю. "Значит, сделаем так, - двигает мне бумагу. - Пишешь, что тебе очень жаль, больше так не будешь, подписываем вчерашним числом, тебя ведут обратно в камеру". Мне страшно, реально страшно. Я подписываю. Он прикладывает к делу, всё - амнистирует, обратно в мою камеру, Саня мой счастлив. Я тоже: слава богу, я дома.

На следующий день меня ведут к адвокату. По галёре, руки за спину, всё как обычно. Навстречу - те два джентльмена из органов. Как их?.. Компетентных. "Это Литвинов, что ли? Куда? К адвокату? Нет, сначала к нам". Разворот - и меня ведут в ту комнату.

И тут уже разговор не вежливый. Наклоняется один ко мне вплотную: "Чо, жаловаться будешь? Ты поял, сколько ты у нас тут пробудешь? Ты тут годами будешь! Тебе в карцере понравилось? А, не понравилось? Так эти годы ты у нас в карцере проведёшь! Давай показания! Ты кто был на судне? Я записываю! Ты в лодке, ты где был?" Не бьют, даже особенно не кричат, но тон - такой нахрап. Я говорю: извините, мне сказали, что без адвоката нельзя. "А, ещё жаловаться будешь, падла? Я тебе сейчас пожалуюсь! Мне твои жалобы - ни горячо, ни холодно". Заканчивает так: "Чего вообще об тебя руки марать, больше с тобой говорить не хотим, у нас других дел выше крыши. Ведите его к адвокату". Я адвокату всё рассказал. Она не удивилась.

К Попову меня водили ещё три раза. И были такие же монологи. После одного он говорит: вот, мол, я слышал, ты показаний не даёшь: "Чего тебе тут сидеть? Тебе ж срок дадут - 15 лет, не понимаешь? Да ты ж главный во всём этом!" Я спрашиваю: с чего вы взяли? "Да по роже вижу. Ты ж глава, пятнашку тебе! Давай, сотрудничай со следствием. Мне тебя жалко, ты ж потомок того Литвинова, а дадут пятнашку…" Тут я говорю: да, кстати, у вас тут лежит моя заявка на звонок жене. "А чего ты ей скажешь?" Ну, как, говорю, чего скажу? Скажу, чтоб другого искала, она ж не будет 15 лет ждать. "Ты чо? Ты чо?! Семья - это ж самое дорогое! Нельзя, не-не. Да какие 15 лет, вас через 4 недели отсюда выпрут, ты с ума сошёл?" А через 15 минут опять: "Ну, 10 лет, зачем тебе…" Потом снова: "Кому вы тут нужны, только место занимаете, через месяц отпустят". Было очень страшно.

С другими было то же самое. Одной нашей девушке Попов предлагал работать его ассистенткой. Совершенно серьёзно: выйдешь, говорил, - будешь у меня работать, хорошая работа, хорошо оплачивается. На Френка он очень сильно наехал, потому что Guardian опубликовала письма Френка из тюрьмы.

Уже перед Петербургом заводят меня опять в комнату (ту, где были "компетентные органы"). Там уже другой человек. Чрезвычайно вежливый. "Дмитрий, можно без отчества? Ты меня тоже Володей называй. Не куришь? Смотри, а то и я потерплю". И сразу: "Дмитрий, вы мне глубоко симпатичны!" Киваю. "Я хочу в меру моих возможностей вам помочь. Ведь просто сердце разрывается смотреть, как вы тут сидите. Если вы сейчас дадите показания, вот просто так, без протокола, лично мне, вы через два дня будете уже на свободе!" Им почему-то важно было узнать, какие у кого роли были на судне, кто был в лодках. Я говорю, что не буду отвечать без адвоката. Он так сочувственно мне: "Все остальные уже две недели назад всё рассказали, только вы остались". Я спрашиваю: одну секундочку, они две недели назад рассказали - и до сих пор сидят, а я расскажу - и через два дня выйду? Вы уж, говорю, определитесь. "Ох, как вы меня огорчили, как вы меня огорчили, Дмитрий, - вздыхает. - Обратно его в камеру!"

Почему им так нужны были мои показания - я не понимаю. Не знаю, у вас, наверное, свой взгляд на российское правосудие. Или как у вас - левосудие? Может быть, в России это принято?

Когда меня привели в камеру в "Крестах", там всё было новенькое. У нас говорят, что камеры для нас отремонтировали.

Я там познакомился с одним человеком. Как познакомился - не спрашивайте. На прогулке? Ну, давайте так считать. Такой Вадик.

У Вадика вся камера была забита баулами. Штук восемь. Холодильник, в холодильнике - сыр, колбаса, икра. Он в принципе тюремную еду не ел. У него было всё. Вот видите, у меня на ногах Reebok? У меня были старые разваливающиеся ботинки, шнурки забрали. А я на прогулке бегал, ботинки завязал верёвочками от наволочки. Увидел Вадик мои ноги: "Димон, у тебя какой размер?" И потом даёт мне кроссовки: "Померяй. Точно нормально? Может, другие поискать?" Вот, ношу до сих пор подарок Вадика.

Я у него спрашиваю: разве так можно по режиму? Я тоже так могу? "Не, - смеётся, - ты не можешь".

И вот к нам начали ходить. Во вторник нас привезли, а в среду началось.

Первыми приходят начальник СИЗО, ещё пара "звёзд", уполномоченный по правам человека по Петербургу и из наблюдательной комиссии. Чрезвычайно вежливые, доброжелательные, относятся к тебе не как к дерьму, а как к человеку. Руки жмут. "Ну как вам? Любые жалобы!" Начальник СИЗО осмотрел комнату: "Вам бы сюда ещё полочку". Вадик узнал - обалдел.

На следующий день приходят начальники по области. Тоже главный по правам человека, областной прокурор, ещё какие-то чиновники, куча народу. Полочку уже принесли. Что-то вроде того: как мы ещё можем скрасить ваш быт, у нас других желаний нет, кроме как узнать, чего вам не хватает. У Вадика, когда он узнал, глаза на лоб полезли: прокурор!

На следующий день приходят Федотов, глава ФСИН РФ и ещё один генерал. Два генерала. Разговор уже конкретный, Федотов говорит, что проблему знает. "Ну, как вы?" Я отвечаю, что привыкаю, мне рассказывают про 15 лет. "Не привыкайте, - говорит. - Вам не рассказывают, что на эту тему президент сказал? Нет? Лучше бы они сами об этом поду-у-умали, поду-у-умали"...

После этого Вадик мне и говорит: "Ну что... завтра - Путин".

Через несколько дней нас выпустили.



Оригинал: Fontanka.ru
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 58 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →